Вампилов Александр Валентинович - Произведения - Исповедь начинающего

Исповедь начинающего

Александр Вампилов. Исповедь начинающего




Психологический этюд


Коридор редакции. По коридору туда и обратно ходит, напевая
драматическую тему из второго действия "Риголетто", молодой человек в черном
костюме с бледным лицом. Испачканные в чернилах руки он заложил за спину и
нервно шевелит там большим пальцем.

Молодой человек. Ля-ля, ля-ля, ля-ля, ля-ля, ля-ля, ля-ля, ля-ля.
(Вздрагивая и останавливаясь.) Не знаю, как я кончу, но начал я плохо...
(Снова ходит.) Я проклинаю тот день и тот час, когда впервые сел писать
рассказы, мне ненавистны те люди, которые говорили мне, что у меня
получается, сколько раз я пытался бросить... (Останавливается.) Но легко
сказать "бросить писать!". (Распаляясь.) Можно избавиться от тысячи дурных
привычек и приобрести две тысячи хороших, можно стать вежливым, чутким,
бескорыстным, можно бросить курить, пить, можно бросить наконец жену, детей,
но - бросить писать?! Человек, раз напечатавший где-нибудь рассказ или
стихотворение, уже никогда не остановится писать. Это невозможно, так же,
как невозможно дураку перестать валять дурака!
(Усмехаясь.) Я аккуратно складываю все это в стол в тайной надежде, что
когда-нибудь эти бумаги схватит дрожащая рука исследователя.
Знаете, я болен. Пока я не сплю, меня беспрерывно сосет необъяснимое
беспокойство, словно в кармане у меня билет на какое-то прекрасное
единственное представление, а время уходит, уходит, и билет пропадает... По
ночам мне снятся запутанные сюжеты... и, знаете, я скажу вам больше: для
меня и жизнь моя - черновик. Да-да! Черновик, исчерканный, запутанный
черновик, в котором не разберется ни одна душа на свете.
(Несколко раз проходит туда и обратно. Грустно.) А обивать пороги
редакций, вы думаете, легко и весело? Придешь к иному редактору, принесешь
рассказ, а он эдак сквозь зубы: "Ну, что скажете?" Будто я пришел занимать
деньги или украсть пресс-папье с его стола. (Останавливается у двери с
табличкой "Редактор".)
Вот сейчас за этой дверью решается, будет ли напечатан мой новый
рассказишко или нет, Конечно, я надеюсь, но скорей всего его не возьмут. Мне
кажется, рассказ я писал вяло, с постыдным равнодушием к своим героям. Там
героиня у меня смеется, а когда я писал это место, я засыпал с ручкой в
руках. (Снова ходит.)
Говоря откровенно, вдохновения никакого вообще нет. Вдохновение
выдумали поэты, чтобы пустить пыль в глаза. Гонорар и тщеславие - вот
единственные двигатели творчества. Не верите? Прочитайте... э... впрочем, не
скажу кого, вы можете передать мои слова... Не вошедши в литературу, рано
впутываться в литературные интриги. (Останавливается у той же двери.) Пойду
узнаю, как рассказ. Впрочем, мне кажется, что войти надо немного погодя.
Почему? (Усмехается.) И раньше, пока я не занимался поэмами, у меня были
некоторые странности. Мои родные и знакомые смеялись над ними или
беспокоились. Теперь же никто не замечает этих странностей, все мне прощают
и ждут, видимо, от меня чего угодно. (Помолчав.) И правда, все может быть. Я
ничему не удивлюсь и сам, кажется, на все готов.
(Выходит. Его нет минуты две. Появляется. В лице перемена. Прячет
улыбку. Помолчав. Несколько раз прошелся.) Да... (Небрежно.) А вы знаете,
рассказец-то мой взяли. Редактор говорит: "Талантливо растете". Заметьте,
это сказал человек, которому льстить мне не имеет никакого смысла. Впрочем,
я и без него знаю, что я талантлив. (Смутившись всего на секунду.)
Согласитесь, что пишущий должен быть несколько самонадеян, иначе критик
задавит в нем автора.
Так вот в воскресенье в газете будет мой рассказ, полюбопытствуйте. Я
сталкиваю там два характера - игра света и тени, в духе Рембрандта.
Поинтересуйтесь. Там будет подписано: Лев Коровин. (С достоинством.) Это я.
Последний рассказ я писал с увлечением. Там у меня героиня плачет и,
представьте себе, когда я писал это место, я плакал тоже. И вы, может быть,
заплачете. (Бравируя.) Так вы поинтересуйтесь, не пожалеете. (Уходит,
насвистывая балладу герцога: "Постоянство, тяжелые цепи постоянства...")


Оригинальный текст книги: Библиотека Максима Мошкова.

Страницы: (1) : 1

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Но она была слишком молода, неотесана и неопытна и не
знала всех этих хитростей. Когда ей противоречили те, кого она считала
дураками, она не скрывала, что она о них думает и как их глупость ее
раздражает. По своей наивности она воображала, будто они должны быть
благодарны ей за то, что она выводит их из заблуждения и вызволяет из
беды. Надо сказать, что незаурядным личностям всегда невдомек, в какую
ярость приводит людей недалеких разоблачение их глупости. Даже Сократ,
несмотря на свой возраст и опытность, не сумел защитить себя на суде, как
подобало человеку, понимающему, почему так долго копилась обрушивавшаяся
на него ярость и почему требовали его смерти. Его обвинитель, родись он на
2300 лет позже, мог быть любым из тех, что в утренние или вечерние часы
"пик" едут в Сити и из Сити в вагоне первого класса; обвинителю, по сути,
нечего было сказать кроме того, что ему и ему подобным неприятно
оказываться в дураках каждый раз, как Сократ откроет рот. Сократ же, не
понимая, в чем его обвиняют, чувствовал себя совершенно беспомощным; он
сообщил судьям, что он старый воин и честный человек, а его обвинитель
безмозглый сноб, и на этом выдохся. Он и не подозревал, какой страх, какую
ненависть порождает его интеллектуальное превосходство в сердцах людей, к
которым сам он испытывал лишь добрые чувства и которым делал добро.


СОПОСТАВЛЕНИЕ С НАПОЛЕОНОМ

Если Сократ был так наивен в свои семьдесят лет, то можно себе
представить, как наивна была Жанна в свои семнадцать. Но если Сократ,
обладавший даром убеждения, воздействовал на людские умы постепенно и
мирно, то Жанна, начиненная энергией, воздействовала на людей физически,
бурно и насильственно. Потому, очевидно, Сократа и терпели так долго, а
Жанну уничтожили прежде, чем она вышла из отроческого возраста. При этом у
обоих колоссальные способности сочетались с искренностью, отчего бешеная
неприязнь, жертвами которой они пали, была совершенно неоправданна и
поэтому для них самих непостижима...

Шоу, Джордж Бернард (Shaw, George Bernard)   
«Святая Иоанна»