Вампилов Александр Валентинович - Произведения - Провинциальные анекдоты

Провинциальные анекдоты

..
* Рукосуев (подает Калошину лекарство). Выпей.
* Калошин. Напрасно это Все напрасно...
* Рукосуев. Пей, Семен.
* Калошин. Нет, Борис. Видно, от судьбы не уйдешь...
Небольшая пауза. Стакан с водой Рукосуев поставил на тумбочку.
* Давно, когда я еще баней заведовал, сказал мне как-то один грамотный
человек. С вашим характером вы, говорит, далеко пойти можете, но, говорит
учтите, погубит вас ваше невежество. Так оно и вышло Хотел я от судьбы уйти:
следы заметал, вертелся, петли делал, с места на место перескакивал Сколько
я профессий переменил? Кем я только не управлял, чем не заведовал?.. И
складом, и баней, и загсом, и рестораном. И по профсоюзу, бывало, и по
сапожному делу, по снабжению, и по спортивному сектору - в каких только
сферах я не вращался? С кем только дела не имел? И с туристами, и с
инвалидами, и со шпаной, бывало. Большим начальником, правда, никогда не
был, но все же... Одно время был я даже директором кинотеатра... И везде,
бывало, что-нибудь да получится. То инвентаря, бывало, не хватит, то
образования... Всякое со мной случалось, но ничего, везло мне все же.
Хлебнешь, бывало, а потом, глядишь, снова выплыл... Судьба только меня и
остановила. Сколько ни прыгал, и досталась мне в конце концов эта самая
гостиница. И метранпаж в результате... (Чуть передохнул.) Начальства я, Бога
всегда боялся... Ничего я на свете не боялся, кроме начальства. Больше
скажу: я так его боялся, что, когда сделался начальником, я самого себя стал
бояться. Сижу, бывало1 в своем кабинете и думаю - я это или не я. Думаю -
как бы мне самого себя, чего доброго, под суд не отдать... После привык,
конечно, но все равно. По сути дела, так всю жизнь и прожил в нервном
напряжении. Дома, бывало, еще ничего, а придешь на работу -и начинается. С
одними одно да себя изображаешь, с прочими - другое, и все думаешь, как бы
себя не принизить. И не превысить. Принизить нельзя превысить и того хуже...
День и ночь, бывало, об этом думаешь. Откровенно, Борис, тебе скажу, сейчас
вот только и дышу спокойно... Перед самой смертью...
* Рукосуев. Да подожди ты, Семен...
* Калошин. Нет, Борис, моя песенка спета... Кончено...
Снова стучат. Виктория снова подходит к двери.
* Увидишь жену мою... первую жену, Клаву... Дочь мою увидишь-передай
им, что помирал, мол, о них думал...
Виктория приоткрыла дверь и шепчет что-то, очевидно Марине.
* Рукосуев. Закройте дверь.
* Калошин. Эх, Борис! Только и было жизни, что в молодости...
Помнишь?.. Помнишь, на реке работали?.. Буксир был "Григорий Котовский",
помнишь?.. А "Лейтенант Шмидт"? (Плачет.) Помнишь...
* Рукосуев. Помню, помню. Ты только не волнуйся.
* Калошин. А "Иван Тургенев"? (Плачет.) Эх, Борис... Пропала моя
жизнь.

Страницы: (32) :  <<  ... 9101112131415161718192021222324 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

..... Смело скажу, что статуи
в тот первый день музейного бытия казались живее людей, не только казались,
но -- были, ибо каждую из них, с живой заботой отлитую мастером, со всей
заботой живой любви собственноручно вынимал из стружек мой отец, каждую, с
помощью таких же любящих, приученных к любви простых рук, устанавливал на
уготованном ей месте, на каждую, отступив: "Хороша!" Этих же сановников и
дам, казалось, никто уже, а может быть, и никто никогда не любил, как и они
-- никого и ничего... Настоящий музей, во всем холоде этого слова, был не
вокруг, а в них, был -- они, были -- они. Но стой: что-то живое! Среди
общего белого дамского облака совершенно неожиданно и даже невероятно --
совершенно отдельная, самостоятельная рябая юбка! Именно юбка, над которой
блузка "с напуском". Закоренелая "шестидесятница"? Обедневшая знатная? Нет,
богатейшая и консервативнейшая жена консервативнейшего из историков,
консерватизм свой распространившая и на сундуки, то есть решившая, вопреки
предписанию ("дамы в белых городских закрытых"), лишние пять аршин белого
фая -- сохранить. И в удовлетворении выполненного долга, в зачарованном
кругу одиночества своей рябой юбки, еще выше возносит свою тщательно
прибранную, надменную, молодую еще головку маркизы с двумя природными
accroche-coeur`ami [2]. И так сильно во мне тяготение ко всякому одинокому
мужеству, что, отлично зная мутные источники этого, не могу -- любуюсь! Но
церемониймейстер не любуется. Кидая быстрые и частые взгляды на оскорбляющий
его предмет и явно озабоченный, куда бы его и как бы его подальше убрать, он
забывает о нем только под наплывом другой заботы: никто не становится в ряд,
кроме купеческих старшин с бородами и с медалями, как вошедших -- так
выстроившихся. "Господа, Mesdames... Их величества сейчас будут... Прошу...
Прошу... Дамы -- направо, господа -- налево..." Но никто его не слушает.
Слушают грузного, массивного, с умным лицом, сановника, который с плавными и
вескими жестами что-то говорит--одному--для всех (Витте)...

Цветаева Марина Ивановна   
«Открытие музея»