Вампилов Александр Валентинович - Произведения - Утиная охота

Утиная охота

ЗИЛОВ. Не знаю, Верочка, не знаю. Это было давно, шесть лет назад...
ВЕРА. Представляю, сколько она натерпелась от тебя... Ты алик из
аликов.
ЗИЛОВ. Ладно. Позвони мне на работу. Завтра.
ВЕРА. Позвоню... Если будет время.
ЗИЛОВ. Ну как хочешь.
ВЕРА. Этот бодрячок, он, кажется, на что-то надеется?
ЗИЛОВ. Пусть надеется. Жалко, что ли?
ВЕРА. Может, мне с ним пойти? Как? Ты не против?
ЗИЛОВ. Ладно, не болтай. Он свое дело сделал, пусть теперь гуляет.
ВЕРА. А то, может, пойти? Начальство все-таки.
ЗИЛОВ. Послушай. Делай, что хочешь. Ты сама все это затеяла.

Подвыпивший Кушак появляется в прихожей.

КУШАК. Какой вечер! Волшебный, если можно так выразиться... Я благодарю
судьбу...
ВЕРА. А вы не судьбу, вы (о Зилове) его поблагодарите.
КУШАК. Разумеется! Спасибо, Виктор, за гостеприимство и... за все.

Галина выходит из кухни.

И вам, Галина Николаевна, большое спасибо. Этот вечер я запомню на всю
жизнь.
ВЕРА. Я тоже.
ГАЛИНА. Очень рада. Надеюсь, вы будете у нас бывать. Я буду рада.
ВЕРА (Галине). Счастливо вам. (Зилову и Кузакову.) До свиданья, алики.
КУЗАКОВ. Да свиданья.

Кушак и Вера выходят.

ГАЛИНА. Я вас провожу. (Выходит.)
ЗИЛОВ (Кузакову). Вот и прекрасно. Всем хорошо, все довольны. Приятный
вечер.
КУЗАКОВ. Слушай, Вера - кто она такая и откуда?
ЗИЛОВ. Что, понравилась?
КУЗАКОВ. Откровенно говоря, да.
ЗИЛОВ. Ну так займись, в чем же дело.
КУЗАКОВ. Но я не пойму, причем здесь Кушак. Что между ними?
ЗИЛОВ. Между ними? Почти ничего. Одна только его пьяная фантазия.
КУЗАКОВ. И я так думаю.
ЗИЛОВ. Говорю тебе, бедняга зря старается.
КУЗАКОВ. Так, так, значит, все это ее легкомыслие - показное.
ЗИЛОВ. Ты думаешь?
КУЗАКОВ. А ты не видишь? Разве ты таких не встречал?
ЗИЛОВ. Каких?
КУЗАКОВ. Да вот таких, как она. Они напускают на себя черт знает что, а
на самом деле...
ЗИЛОВ. Что на самом деле?
КУЗАКОВ. Да, Витя, мне кажется, она совсем не та, за кого себя выдает.
Зилов (похлопал Кузакова по плечу). Старик, ты ошибаешься, как всегда.

Кушак появляется из прихожей.

КУШАК. Виктор!.. Мм... Могу я с тобой поговорить?
КУЗАКОВ. Можете, можете. Я с ним уже наговорился.
(Зилову.) До свиданья, Витя.
ЗИЛОВ. Привет, Коля.

Кузаков уходит.

Так?

КУШАК. Она... мм... я от нее в восторге! Но... каким образом?
ЗИЛОВ (бесцеремонно). Вы что, не знаете?.. Обещайте, клянитесь,
угрожайте. Как обычно...
КУШАК. Но... мм... в какой форме?
ЗИЛОВ. Боже мой! Озолочу, женюсь, убью - что вы еще можете ей сказать?
Действуйте.
КУШАК (бежит, но возвращается). А ты уверен, что.

Страницы: (55) :  <<  ... 78910111213141516171819202122 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... С. Шаховским - но тут
Шаховского посадили (без возврата), а чаадаевские рукописи и
по сегодня тайно хранятся в Пушкинском Доме - не разрешают
их печатать из-за... их реакционности! Так Чаадаев установил
рекорд - уже 110 лет после смерти! - замалчивания русского
писателя. Вот уж написал, так написал!
А потом времена пошли куда вольнЕе: русские писатели не
писали больше в стол, а всё печатали что хотели (и только
критики и публицисты подбирали эзоповские выражения). И до
такой степени они свободно писали и свободно раскачивали всю
государственную постройку, что от русской-то литературы и
выросли все те молодые, кто взненавидели царя и жандармов,
пошли в революцию и сделали её.
Но шагнув через порог ею же порождённых революций,
литература быстро осеклась: она попала не в сверкающий
поднебесный мир, а под потолок-укосину и меж сближенных
стен, всё более тесных. Очень быстро узнали советские
писатели, что не всякая книга может пройти. А ещё лет через
десяток узнали они, что гонораром за книгу может стать
решётка и проволока. И опять писатели стали скрывать
написанное, хоть и не доконечно отчаиваясь увидеть при жизни
свои книги в печати.
До ареста я тут многого не понимал. Неосмысленно тянул я
в литературу, плохо зная, зачем это мне и зачем литературе.
Изнывал лишь от того, что трудно, мол, свежие темы находить
для рассказов. Страшно подумать, что б я стал за писатель (а
стал бы), если б меня не посадили.
С ареста же, года за два тюремно-лагерной жизни, изнывая
уже под грудами тем, принял я как дыхание, понял как всё
неоспоримое, что видят глаза: не только меня никто печатать
не будет, но строчка единая мне обойдётся ценою в голову.
Без сомнения, без раздвоения вступил я в удел современного
русского писателя, озабоченного правдой: писать надо только
для того, чтоб об этом обо всём не забылось, когда-нибудь
известно стало потомкам. При жизни же моей даже
представления такого, мечты такой не должно быть в груди
- напечататься...

Солженицын Александр Исаевич   
«Бодался теленок с дубом»