Вампилов Александр Валентинович - Произведения - Утиная охота

Утиная охота

Александр Вампилов. Утиная охота


Пьеса в трех действиях


----------------------------------------------------------------------------
Александр Вампилов, "Избранное". М., Согласие, 1999
OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Зилов
Кузаков
Саяпин
Кушак
Галина
Ирина
Вера
Валерия
Официант
Мальчик

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

Городская квартира в новом типовом доме. Входная дверь, дверь на кухню,
дверь в другую комнату. Одно окно. Мебель обыкновенная. На подоконнике
большой плюшевый кот с бантом на шее. Беспорядок.
На переднем плане тахта, на которой спит Зилов. У изголовья столик с
телефоном.
В окно видны последний этаж и крыша типового дома, стоящего напротив.
Над крышей узкая полоска серого неба. День дождливый.
Раздается телефонный звонок. Зилов просыпается не сразу и не без труда.
Проснувшись, он пропускает два-три звонка, потом высвобождает руку из-под
одеяла и нехотя берет трубку.

ЗИЛОВ. Да?..

Маленькая пауза. На его лице появляется гримаса недоумения. Можно
понять, что на том конце провода кто-то бросил трубку.

Странно... (Бросает трубку, поворачивается на другой бок, но тут же
ложится на спину, а через мгновение сбрасывает с себя одеяло. С некоторым
удивлением обнаруживает, что он спал в носках. Садится на постели,
прикладывает ладонь ко лбу. Весьма бережно трогает свою челюсть. При этом
болезненно морщится. Некоторое время сидит, глядя в одну точку, -
вспоминает. Оборачивается, быстро идет к окну, открывает его. С досадой
махнул рукой. Можно понять, что он чрезвычайно недоволен тем, что идет
дождь.)

Зилову около тридцати лет, он довольно высок, крепкого сложения; в его
походке, жестах, манере говорить много свободы, происходящей от уверенности
в своей физической полноценности. В то же время и в походке, и в жестах, и в
разговоре у него сквозят некие небрежность и скука, происхождение которых
невозможно определить с первого взгляда. Идет на кухню, возвращается с
бутылкой и стаканом. Стоя у окна, пьет пиво. С бутылкой в руках начинает
физзарядку, делает несколько движений, но тут же прекращает это неподходящее
его состоянию занятие. Звонит телефон. Он подходит к телефону, снимает
трубку.

ЗИЛОВ. Ну?.. Вы будете разговаривать?..

Тот же фокус: кто-то положил трубку.

Шуточки... (Бросает трубку, допивает пиво. Поднимает трубку, набирает
номер, слушает.) Идиоты... (Нажимает на рычаг, снова набирает номер. Говорит
монотонно, подражая голосу из бюро погоды.) В течение суток ожидается
переменная облачность, ветер слабый до умеренного, температура плюс
шестнадцать градусов.

Страницы: (55) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Даже и сегодня я по-прежнему не считаю себя писателем в принятом значении слова. Я просто человек, рассказывающий историю своей жизни, и чем дальше продвигается этот рассказ, тем более я его чувствую неисчерпаемым. Он бесконечен, как сама эволюция мира. И представляет собой выворачивание всего сокровенного, путешествие в самых немыслимых широтах, -- пока в какой-то точке вдруг не начнешь понимать, что рассказываемое далеко не так важно, как сам рассказ. Это вот свойство, неотделимое от искусства, и сообщает ему метафизический оттенок, -- оттого оно поднято над временем, над пространством, оно вплетается в целокупный ритм космоса, может быть, даже им одним и определяясь. А "целительность" искусства в том одном и состоит: в его значимости, в его бесцельности, в его незавершимости.



Я почти с первых своих шагов хорошо знал, что никакой цели не существует. Менее всего притязаю я объять целое -- стремлюсь только донести мое ощущение целого в каждом фрагменте, в каждой книге, возникающее как память о моих скитаниях, поскольку вспахиваю жизнь все глубже: и прошлое, и будущее. И когда вот так ее вспахиваешь день за днем, появляется убеждение, которое намного существеннее веры или догмы. Я становлюсь все




7




более безразличен к своей участи как писателя, но все увереннее в своем человеческом предназначении.



Поначалу я старательно изучал стилистику и приемы тех, кого почитал, кем восхищался, -- Ницше, Достоевского, Гамсуна, даже Томаса Манна, на которого теперь смотрю просто как на уверенного ремесленника, этакого поднаторевшего в своем деле каменщика, ломовую лошадь, а может, и осла, тянущего повозку с неистовым старанием. Я подражал самым разным манерам в надежде отыскать ключ к изводившей меня тайне -- как писать. И кончилось тем, что я уперся в тупик, пережив надрыв и отчаяние, какое дано испытать не столь многим; а вся суть в том, что не мог я отделить в себе писателя от человека, и провал в творчестве значил для меня провал судьбы. А был провал. Я понял, что представляю собой ничто, хуже того, отрицательную величину. И вот, достигнув этой точки, очутившись как бы среди мертвого Саргассова моря, я начал писать по-настоящему...

Миллер Валентин Генри   
«О себе»