Выразим нашу мысль точнее и скажем, что третий, казалось, даже и не слушал: все внимание его было поглощено другим - он, не отрываясь, смотрел в сторону Венсена...
Вовсе нет, ты гордишься. Андрокл. Чем, любимая? Мегера. Всем. Тем, что превратил меня в рабыню, а себя в посмешище. Разве это честно? Из-за твоих смиренных речей да повадок, с..
Если мы тем не менее упорно пытались кое-что выяснить о жизни Ludi magistri Josephi III и набросать в общих чертах портрет его ..
Смотрите также:
Об Александре Валентиновиче Вампилове
Александр Валентинович Вампилов (Википедия)
Федор Раззаков Александр Вампилов
На пути к творчеству (об А. Вампилове)
Характер бытовой обстановки в пьесе А.В.Вампилова «Утиная охота»
Пьеса А.Вампилова «Утиная охота»
А. В. Вампилов и его пьеса «Старший сын»
Вы читаете «Утиная охота», страница 1 (прочитано 0%)
Александр Вампилов. Утиная охота
Пьеса в трех действиях
----------------------------------------------------------------------------
Александр Вампилов, "Избранное". М., Согласие, 1999
OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Зилов
Кузаков
Саяпин
Кушак
Галина
Ирина
Вера
Валерия
Официант
Мальчик
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Картина первая
Городская квартира в новом типовом доме. Входная дверь, дверь на кухню,
дверь в другую комнату. Одно окно. Мебель обыкновенная. На подоконнике
большой плюшевый кот с бантом на шее. Беспорядок.
На переднем плане тахта, на которой спит Зилов. У изголовья столик с
телефоном.
В окно видны последний этаж и крыша типового дома, стоящего напротив.
Над крышей узкая полоска серого неба. День дождливый.
Раздается телефонный звонок. Зилов просыпается не сразу и не без труда.
Проснувшись, он пропускает два-три звонка, потом высвобождает руку из-под
одеяла и нехотя берет трубку.
ЗИЛОВ. Да?..
Маленькая пауза. На его лице появляется гримаса недоумения. Можно
понять, что на том конце провода кто-то бросил трубку.
Странно... (Бросает трубку, поворачивается на другой бок, но тут же
ложится на спину, а через мгновение сбрасывает с себя одеяло. С некоторым
удивлением обнаруживает, что он спал в носках. Садится на постели,
прикладывает ладонь ко лбу. Весьма бережно трогает свою челюсть. При этом
болезненно морщится. Некоторое время сидит, глядя в одну точку, -
вспоминает. Оборачивается, быстро идет к окну, открывает его. С досадой
махнул рукой. Можно понять, что он чрезвычайно недоволен тем, что идет
дождь.)
Зилову около тридцати лет, он довольно высок, крепкого сложения; в его
походке, жестах, манере говорить много свободы, происходящей от уверенности
в своей физической полноценности. В то же время и в походке, и в жестах, и в
разговоре у него сквозят некие небрежность и скука, происхождение которых
невозможно определить с первого взгляда. Идет на кухню, возвращается с
бутылкой и стаканом. Стоя у окна, пьет пиво. С бутылкой в руках начинает
физзарядку, делает несколько движений, но тут же прекращает это неподходящее
его состоянию занятие. Звонит телефон. Он подходит к телефону, снимает
трубку.
ЗИЛОВ. Ну?.. Вы будете разговаривать?..
Тот же фокус: кто-то положил трубку.
Шуточки... (Бросает трубку, допивает пиво. Поднимает трубку, набирает
номер, слушает.) Идиоты... (Нажимает на рычаг, снова набирает номер. Говорит
монотонно, подражая голосу из бюро погоды.) В течение суток ожидается
переменная облачность, ветер слабый до умеренного, температура плюс
шестнадцать градусов.
Тем временем:
... Даже и сегодня я по-прежнему не
считаю себя писателем в принятом значении слова.
Я просто человек, рассказывающий историю своей
жизни, и чем дальше продвигается этот рассказ,
тем более я его чувствую неисчерпаемым. Он
бесконечен, как сама эволюция мира. И
представляет собой выворачивание всего
сокровенного, путешествие в самых немыслимых
широтах, -- пока в какой-то точке вдруг не начнешь
понимать, что рассказываемое далеко не так важно,
как сам рассказ. Это вот свойство, неотделимое от
искусства, и сообщает ему метафизический
оттенок, -- оттого оно поднято над временем, над
пространством, оно вплетается в целокупный ритм
космоса, может быть, даже им одним и определяясь. А
"целительность" искусства в том одном и
состоит: в его значимости, в его бесцельности, в
его незавершимости.
Я почти с первых своих шагов хорошо
знал, что никакой цели не существует. Менее всего
притязаю я объять целое -- стремлюсь только
донести мое ощущение целого в каждом фрагменте, в
каждой книге, возникающее как память о моих
скитаниях, поскольку вспахиваю жизнь все глубже:
и прошлое, и будущее. И когда вот так ее
вспахиваешь день за днем, появляется убеждение,
которое намного существеннее веры или догмы. Я
становлюсь все
7
более безразличен к своей участи как
писателя, но все увереннее в своем человеческом
предназначении.
Поначалу я старательно изучал
стилистику и приемы тех, кого почитал, кем
восхищался, -- Ницше, Достоевского, Гамсуна, даже
Томаса Манна, на которого теперь смотрю просто
как на уверенного ремесленника, этакого
поднаторевшего в своем деле каменщика, ломовую
лошадь, а может, и осла, тянущего повозку с
неистовым старанием. Я подражал самым разным
манерам в надежде отыскать ключ к изводившей
меня тайне -- как писать. И кончилось тем, что я
уперся в тупик, пережив надрыв и отчаяние, какое
дано испытать не столь многим; а вся суть в том,
что не мог я отделить в себе писателя от человека,
и провал в творчестве значил для меня провал
судьбы. А был провал. Я понял, что представляю
собой ничто, хуже того, отрицательную величину. И
вот, достигнув этой точки, очутившись как бы
среди мертвого Саргассова моря, я начал писать
по-настоящему...
